О проекте Пресса Друзья
Хотите первыми получать важную информацию?
Поиск и карта сайта
Регистрация

Наши прогулки

среда, 14-го декабря 2016

В поисках горнозаводской цивилизации

В августе уже уходящего, 2016, года мы ездили на Урал. Это путешествие, задуманное спонтанно на одном из занятий Школы Наследия во время лекции Алексея Иванова, было необыкновенным во всех смыслах. Нереальная жара, такая, что даже кондиционеры автобусов выходили из строя (не сдавался только старенький Икарус), дуниты и пирамидки-ёлки, карьеры, заводы, горы, драги, плотины, величественные храмы, заводские пруды, маленькие музеи, Мадонна в подвале - такой калейдоскоп, что в голове не уложится до сих пор. Кто-то все еще пишет отчеты о путешествии, давно передшие из рамок отчета в житейские рассказы, кто-то даже и не пытается писать, понимая бесполезность начинания. Пока нам ясно только одно: после этой недельной поездки мы стали другими. Каждый нашел в ней что-то свое и совершенно невозможно сказать, какая она была. В таком путешествии просто надо быть.

Анастасия Сивицкая:

 

…Кто крестил леса и дал

                                                                                                                                             Им удушливое имя?

                                                                                                                                             Кто весь край предугадал,

                                                                                                                                             Встарь пугавши финна ими?

                                                                                                                                             Уголь эху завещал:

                                                                                                                                             Быть Уралом диким соснам,

                                                                                                                                             Уголь дал и уголь взял,

                                                                                                                                             Уголь, уголь был их крестным…

                                                                                                                                             Б. Пастернак, 1919

Екатеринбург, первый город нашего путешествия, названный в честь второй супруги Петра I, делает покровительницей русского Урала св. Екатерину Александрийскую. Эта святая по канону изображалась с пером, и, вероятно, по тайному замыслу, она становится проводником идей просвещения. В ее честь введен первый в России дамский орден. Как пример, в музее В. Тропинина есть портрет кавалерственной императрицы Анны Леопольдовны.

Уралу покровительствуют многие святые, признанные, тайные или неизвестные. Мы это ощущаем на себе. Нам в поездке с первого дня вместе трудно и хорошо. Во многом это заслуга Юли и Саши, а также Нины Мезенцевой, очень лаконичной и деликатной рассказчицы. С нами Маня, наша огневушка-поскакушка. Как у П. Бажова, она проскачет один кружок – и вырастет, проскачет второй – и исчезнет…

Дмитрий Москвин, наш первый экскурсовод, по образованию политолог. В его рассказах наша жутковатая политическая история обаятельно раскладывается на цвета спектра. Я под впечатлением, и мне интересны девяностые, время, которое я проспала.

С первого дня утром каждая историческая эпоха загорается своим красным, и накал спадает только к ночи. Но самыми яркими днями были для меня первые два, потому что смена эпох была стремительной. Из Художественного музея мы погружались в историю советской жизни и архитектуры.

Довоенная история для меня подобна творческой судьбе К. Малевича. С годами она тяжелела, обретая цвет выплавленного металла, а вместе с цветом и формой тяжелели люди и их выпуклые судьбы.

Созданный в годы перестройки на Уралмаше заводской музей был бы наполнен пустыми манекенами, если бы не подробный и актуальный рассказ сотрудника. Его журналистика была неисчерпаема, речь лилась поверх экспонатов 80-х гг. Теперь всех спрашиваю, где же Ванька Голый. По последней версии, «был солдат бумажный…». Пал Ванька смертью оловянного солдатика, был разбит в крошку гипсовый Ванька.

Вечера в Екатеринбурге яркие, оранжевые, как закатное солнце. Разговоры были наши шумны, и их лучше избегать вовсе, как на Востоке. Каждый раз, при осмотре реставрации старины, кто-то готов со мной спорить на ящик шампанского, что перед нами поддельный дом.

Бесконечный желтый спектра – это камни и минералы и истории о них.

Все окрашено их желтым цветом. От него жизнь спускается до скорбной горечи и снова поднимается к пределам счастья. И все же больше всего вспоминается ослепительно синий и зеленый. Мы слепнем от жары и природы, тропинки, как струйки, льются у каждого из глаз.

На пятый день у меня кончается одежда. Я отрекаюсь от семейных традиций не носить чужого. Я отступник, раскольник, из меня, как из тряпичной куклы, торчат нитки чужих шорт. Отступничество в поездке – это социальный проект, и у нас в группе временная социальная утопия конструктивистов.

Екатеринбург – место уничтожения последнего российского императора и муниципального правления будущего первого президента РФ Б.Н. Ельцина. Я это подчеркиваю, потому что здесь абсолютно ясно, что монархии навсегда пришел конец. В Москве на этот счет возникают иногда сомнения.

То, что Ельцин приказал снести дом Ипатьева, последнее пристанище семьи Николая II, и при этом мечтал о водружении статуи святой Екатерины на телебашне, которая должна была быть «превыше пирамид», для меня символично. Все преданное забвению неоднократно умирает и амбициозно возрождается. Главный вопрос – что же тогда есть преемственность?

Вернувшись с Урала, я задалась вопросом: что я могу написать об этом регионе? Вспоминаются слова Александра Сокурова на градозащитном съезде в Питере о том, что кинематография – «искусство бесконечно виноватое». Так и я осознала себя бесконечно виноватой перед регионами, расположенными к востоку от Волги. Подобно актерам сериала, мы возвращаемся из отпуска, снимаем, как костюм, туристическую одежду, и лишь отдаленные воспоминания иногда не дают заснуть.

Осенью мне удалось прочитать несколько исследований о башкирах и хакасах. Снова завертелась машина времени, и я перенеслась в те края, которые на Западе долго величали Magna Hungaria, старательно вычерчивая карты Урала и Сибири, пока за это ремесло всерьез в России не взялось Российское картографическое общество.

Можно унестись очень далеко, во времена гуннских союзов, во времена таинственных дорог, связующих Алтай и Урал; первых железных стремян и очагов медноплавильного производства, сближавших несколько различных регионов Евразии еще в античную эпоху. В районе Полевского, на территории обширного заповедного парка Синара, где есть знаменитая гора Азов (без отсылки к походам Петра I), нам показывают потрясающие штуки: медные крошечные антропоморфные фигурки, символизирующие души горняков и шахтеров. Мне тут же приходит весточка из Москвы с просьбой привезти такую! Но это не сувенир, это подлинная местная археология, и среди наших провожатых были даже школьники, изучающие все вокруг по-настоящему. Душа региона – это его туризм, и те, кто им занялся, не отдыхают на этом поприще, а трудятся, независимо от уровня знаний.

К сожалению, мы не в античности. В один из последних дней, уже в Челябинской области, в Карабаше, в одном из самых загрязненных мест мира, нам кажется, что за плечами не только поездка, но и много-много исторических вех. Наша река времени здесь – это Миасс, чья болезненно зеленая стрела с загогулинами отравленных луж, говорит и о бесконечных силах природы, способной когда-то возродиться здесь, и об исчерпанности нашей антропологии.  Мы уже не можем ощутить глубины слова  «преемственность». Мы можем почувствовать тяжесть столетий. Буквально вчера еще мы видели тальковые отложения на предприятии «Старая линза». Темноватые гигантские трибуны со сланцевыми выступами по краям сверху мне напоминали древнейший мир, в котором не было еще человека. Вот и в самых великих своих творениях человек растворяется как в космосе.

В какой мере в каждом присутствует талант – в слитке или россыпи, решает только время. На Урале кажется, что, сколько мы ни творим, мы все равно поглощаемся более великими силами, уходим в породу. На Урале, вероятно, и христианство, с его четкими критериями, давалось нелегко. Здесь много неведомой глубины, магии.

Впервые я ощутила ее присутствие в районе горы Белой. На платиновых приисках с нами был очень молчаливый проводник, которого я пыталась разговорить. Но что-то большее настигало меня. По краю обзора наплывала на нас тайга, а вокруг все, как ручьями, было изрыто брошенными штольнями. Многое нам уже казалось. Как и в пустыне, у рудознатцев и старателей исстари возникали миражи… Некоторые дни проходили здесь как миражи.  

Поездка была насыщенной и напряженной еще и из-за невероятной для этих мест августовской жары. В один из последних дней, когда я шла вдоль стены, отделяющей «гостиничный» холм от «пляжной» низины озера Тургояк, казалось, что я в Израиле…

Еще до поездки у меня возникло чувство «магнитной аномалии», когда имя за именем стали нанизываться одно на другое, притягиваться к этим местам...  В висках пульсом стучала северная проза Варлаама Шаламова, морально и физически перешедшего все границы и хребты мира, все границы возможного и невозможного. К именам путешественников, поэтов, писателей, художников  по лесенке взбирались Виктор Цой, музыканты «Наутилуса»…  

В уходящем году для меня, как и для многих, по-особенному звучит имя Осипа Мандельштама, его юбиляра. Несмотря на значительную отдаленность Чердыни, гением места в поездке прежде всего был он. Меня достигало не только острие «заржавленной иглы» его страшной ссылки. Стихи последних лет цитировать бесконечно больно.

Благодаря «фонетике – служанке серафима» на Урале включился филологический  слух. Знакомый  уральский говорок разложился на десятки оттенков. Как когда-то в диалектологических экспедициях, я ощутила кожей то, что Мандельштам писал, думая о греческом языке:

Есть иволги в лесах и гласных долгота,

Тонических стихов единственная мера…

В речи некоторых экскурсоводов, жителей я встретилась с выпуклым чередованием долгих и кратких гласных, присутствием древнего тонического ударения, как в «метрике Гомера», когда основательный долгий гласный, точно приклеенный к нёбу, на самом кончике превращается в дифтонг: на Ураэле, в плохуою погоуду и т.д.

А вот стихотворение Мандельштама, которое я привожу полностью. Не знаю, почему, но именно оно связано с двумя сильнейшими впечатлениями – Белой водонапорной башней и Невьянским ансамблем с наклонной, ослепительно белой колокольней:

Скудный луч холодной мерою

Сеет свет в сыром лесу.

Я печаль, как птицу серую,

В сердце медленно несу.

 

Что мне делать с птицей раненой?

Твердь умолкла, умерла.

С колокольни отуманенной

Кто-то снял колокола.

 

И стоит осиротелая

И немая вышина,

Как пустая башня белая,

Где туман и тишина...

 

Утро, нежностью бездонное,

Полуявь и полусон –

Забытье неутоленное –

Дум туманный перезвон...

1911 год

Это сейчас «дум туманный перезвон», а в день, когда каждые полчаса мы слышали невьянские звоны и «вся душа была в колоколах», основной думой было достать у соседа запись звонов. О какой конкретно башне писал О. Мандельштам? В 1911 г. он жил, скорее всего, в Выборге, и ответ тогда напрашивается сам. Но ощущение тишины и бездонности стихотворения для меня надолго будет связано с Уралом. Даже дело не в том, что эти два чуда из разных архитектурных эпох – почти на краю света, если под краем подразумевать границы Европы и Азии. Для меня здесь перекличка с подвешенной на волоске судьбой мастера и его творения, в которое словно переселяется его душа-птица.

Реставрация – это всегда чудо. После революции Невьянский ансамбль долго стоял заброшенный. Только после войны ожил английский часовой механизм, благодаря которому звучат 11 из 18 мелодий колоколов. Такой же механизм жив в Биг-Бене и в соборе Св. Павла в Лондоне, где в XVII в. был настоятелем один из трагических поэтов эпохи Джон Донн. В этом же веке родился под Тулой основатель династии уральских горнозаводчиков Демидовых Демид Акинфиев. За разрушающуюся Невьянскую колокольню много раз заступался Павел Бажов, когда писал И. Сталину, что это великое творение русских мастеров, а не произвол деспотизма Петровского времени.

Теперь у чудесного водораздела архитектурный шедевр конструктивизма –  водонапорная башня Уралмаша. Эта огромная арабская куфия, по проекту Моисея Рейшера, сейчас стоит в окружении обыденных придорожных построек. При ее строительстве чуть ли не впервые испытан на прочность советский железобетон. Правда, при посещении в качестве туриста на прочность испытывается твоя осанка, внимание, голова. Достигая каждого следующего уровня ступеней, я ощущала ужас, как при виде гильотины. Из всех восхождений, которые были у нас за восемь дней, для меня это было самое сложное…

На Урале очень сильное чувство водораздела, стыков эпох. Условно время Петра I и двадцатые годы прошлого века объединяет и в России, и в Европе идея создания человека новой формации. Но это были страшные времена. Не случайно термин «Новое время» – это парафраз из Апокалипсиса.

У нас, к сожалению, так образовалось злокачественное понятие «зона», которое сейчас смягчено модным словом «промзона». А ведь когда-то и Городок чекистов в Екатеринбурге (Свердловске), и заводские территории отделяли избранных от неизбранных.

Избранность – это гордость за свой труд, прежде всего, за свое дело. Как соотносится человек новой формации с личностью, с самосознанием? Предполагает ли одно другое? Меня мучит вопрос: что такого мог сказать в 1905 г. Яков Свердлов, с четырьмя классами гимназии, что привело в трепет рабочих Екатеринбурга, а впоследствии именно в этом городе были смещены исторические акценты? Огромный памятник этому тщедушному человеку, боящемуся казаков, «всегда в пути» перед зданием Екатеринбургского университета.

Здание университета выразительно. Первоначально оно задумывалось светлым, его темная облицовка была предназначена для технического вуза.

Испытания на прочность Нового и Новейшего Времени не под силу простой душе. В самый первый день в Екатеринбурге мы неожиданно вышли на Александра Башлачева, чей герой в «Грибоедовском вальсе» погибает под обаянием имени героя Нового Времени – Наполеона. В отличие от Якова Свердлова, Александр Башлачев получал высшее образование на журфаке  Свердловского университета.  Однако в Екатеринбурге с А. Башлачевым у нас связаны другие открытия. Дело в том, что на улице Сакко и Ванцетти, где мы жили, и в некоторых других районах города сохранились кварталы с деревянными домами. Они выразительны, несчастны и обреченны. Это наследие в опасности, так же, как и свердловский конструктивизм.

Без обшивки, как многие московские, гораздо более размашистые и в то же время с тонкой резьбой, эти островки старины, как шоколадные дворцы, которые хотелось облизывать, притягивали на прогулках так, что мы рисковали отстать от группы или попасть под машину, чтоб только сфотографировать лучший ракурс среди современной застройки. В одном дворе Сакко и Ванцетти, за деревянными особняками купцов Агафуровых, обнаружился охранник, сообщивший нам, что полуразваленный дом из владений Пановых, поставлен на охрану и ждет реставрации, потому что в нем жил поэт Башлачев. Город помнит своих героев, хотя фотография не моя, из предыдущих и более благополучных времен.

Улица носила до революции название «Усольцевская», самое что ни на есть уральско-сибирское название. Подробнее об улице можно прочитать в книге Л.И. Зориной, В.М. Слукина, «Улицы и площади старого Екатеринбурга». Екатеринбург, 2005, или на сайте:

http://m-i-e.ru/articles/sakko-i-vantsetti/

Уральско-сибирскую промышленность создали старообрядцы. Для меня поразителен тот факт, что обладатели или изобретатели более современных производственных методов придерживались более старинных обычаев веры.  Я так понимаю, что при Петре I старообрядцы пользовались относительными свободами. Гонения начались при Александре I и при Николае I, когда государственные крестьяне уральских заводов составляли приличную конкуренцию только-только раскачивающейся промышленности в Средней России, на фоне нашего прекрасного барства. Такие екатеринбургские купеческие фамилии, как Казанцевы Рязановы, Первушины, связаны с детективными историями о тайных молельнях, встроенных в дома, и подземных ходах, которые связуют весь центр города.  Но самым романтичным местом Екатеринбурга для меня стал подвешенный как над пропастью дом заводского управляющего, в том месте, где  пронизывающая город Исеть превращается в запруду со старинным мостом, кладка которого помнит представителей этих семейств.

У Екатеринбурга есть прообраз. Это район Уктус. Опять-таки могу посоветовать услышанное в поездке название книги Н. Кориданова, «Уктус – исток Урала». Авторами проекта развития Урала были голландец Андреус Виниус и Василий Татищев. Детищем Виниуса был Алапаевский завод. Слово «завод» здесь воспринимается буквально. Это место с водой живописнейших искусственных прудов, огромных как наши водохранилища.

 

В Уктусе в начале XVIII в. был основан первый железоделательный завод, существовавший 50 лет. Экстенсивные методы хозяйства обращают на себя внимание задолго до революции. Если пруды вырабатывались или устаревало оборудование, предприятие бросалось или перепрофилировалось. Так, например, в Невьянске, на месте железоделательных заводов возникла золотопромышленная цивилизация. Мне трудно было смириться с этим.

Вернемся в Уктус, ставший колыбелью Екатеринбурга. Когда эти места входили еще в состав Пермской губернии, здесь в 1835 г. родился художник Алексей Корзухин. Его картина «Отставной солдат», из собр. музея в Вологде, одна из моих любимых. Здесь, в Уктусе, мне запомнились слова нашего экскурсовода Дмитрия Москвина о том, что любое место осознает себя целым миром тогда, когда языком этого мира пишет настоящий поэт.  В 1974 г. в этих местах родился один из самых талантливых русских поэтов Борис Рыжий:

 

…в граде Екатеринбурге, с гордо поднятой главой,

за туманом различая бездну смерти роковой.

 

Приобретя книгу его стихов о «прекрасном и печальном», нельзя не испытать счастья:

Овидий, я как ты, но чуточку сложней

судьба моя. Твоя и горше и страшней.

Волнения твои мне с детских лет знакомы.

Мой горловой Урал едва ль похож на Томы,

но местность такова, что чувства таковы:

я в Риме не бывал и город свой, увы,

не видел. Только смерть покажет мне дорогу...

Я мальчиком больным шептал на ухо Богу:

«Не знаю, где, и как, и кем покинут я,

Кто плачет обо мне, волнуясь и скорбя…»

А нынче что скажу? И звери привыкают.

Жаль только, ласточки до нас не долетают.

1996 г., май

Какое теплое слово «нынче», которое я часто слышала от своей челябинской тети, гостившей у нас! И как удивительно, что, добравшись до нее в Челябинске, я ни разу не услышала его от нее. Словно, выйдя на пенсию, кстати, в свои 90, не так давно, она перестала общаться с коллегами и заговорила почти по-московски. Ее отец, Валериан Спасоломский, работал в челябинской архитектурной мастерской. Я не узнала ни о месте его захоронения, ни о его проектах. Наверное, впервые я поняла, что преемственность – это неимоверная тяжесть совести, ответственности и чувства долга. К концу поездки вообще густела как кровь, словно все превращая в чугун на своем пути. Над нами «парил дух» заводов Касли. После Касли, с великолепной когда-то усадьбой Демидовых, мостом и знаменитым некрополем, впечатления стали настолько основательными, что даже странно было уезжать.

И сейчас мне кажется, что я еще там, и передо мной высится церковь сер. XIX в. школы Эрнста Сарториуса, ослепительной белизны, как меловая скала.

Продолжая тему самосознанья и формации нового человека, приведу еще один факт. Рабочие старейшего предприятия в Сысерти, связанного исторически с именем солепромышленника А. Турчанинова; где, надеюсь, пока живы стены единственного в России Аннинского завода в честь второй дочери Петра Первого Анны; завода, чьи рабочие сдержали натиск  пугачевцев, – именно люди новой, избранной формации охраняли арестованных членов царской семьи. Так произошел слом традиции, возникли новые исторические непопадания. Как в мифах Древней Греции, гений места Алексей Турчанинов, конечно, был рода олимпийского, царского, родившись, по преданию, от государыни российской Елизаветы Петровны.

Самосознание двадцатых похоже на восьмидесятые и девяностые. Главным в человеке качеством стало умение не делать, а говорить как с плаката. Конечно, человек Петровской эпохи и вообще Нового времени был другим. По сравнению с революционными демагогами – так просто святым. С другой стороны, чего только не было намешано в среднеуральском человеке Нового времени! Для Европы это была эпоха буржуазных революций и географических переворотов. Формировался тип авантюриста, открывателя, смельчака, жесткого трудоголика. Россия не отставала. Именно на Урале постепенно возникли и развились характеры поразительного замеса: тут и дворянин, и крестьянин, который сам может откупиться и создать свое предприятие; и беглый старообрядец, и горнозаводчик, и старатель, часто по совместительству шпион или надсмотрщик за каторжными; и ушкуйник.

Начиная с Петра I, который придумал отправлять на восток страны для составления географических описей бывших шведских пленных, экспедиции находящихся на придворной службе иностранцев не были редкостью. Так были описаны наскальные надписи и составлен алфавит так называемых тюркских рун – наскальных надписей вблизи Енисея. Самые известные путешественники по Сибири, в состав которой долго входил Урал, – современник Петра швед Иоганн Готлиб, Иоганн Гмелин, пробывший в экспедиции с 1733 по 1743 гг., и знаменитый лингвист первой половинный XIX в. Александр Гумбольдт. Подробнее о древних тюрках см. фильм и статью об Александре Гумбольдте, с подробным описанием путешествия на Урал.

Самой загадочной группой жителей горнозаводского Урала для меня остаются старообрядцы, и  продолжает мучить вопрос, куда подевалась традиция Невьянской иконы после революции, а если точнее – остались ли после революции хранители ее секрета?

В музее Невьянской иконы, созданном мэром Екатеринбурга Евгением Ройзманом, один экспонат заставил и меня перенестись в забытые восьмидесятые:

В университете я играла в театре, и музыкантами в нем были студенты консерватории. Среди них был Дима Голдобин. Как я теперь понимаю, тот самый «тихий» уралец, с затаенной гордостью за свой труд. Дима был прекрасным музыкантом и эрудитом. После августовского путча он чуть ли не от Белого Дома отправился креститься в старообрядческий храм, а затем, оженившись, навсегда уехал во Францию учиться и учить галлов играть на клавесине и лютне, которую он еще в Москве из рук не выпускал часами.

Совпадения продолжались. В один из первых сентябрьских дней, по традиции, дни города я проводила со Школой Наследия в Петровском монастыре.  Когда мы стояли перед церковью митрополита Петра, у археологического раскопа, и слушали рассказ Леонида Беляева, я опять невольно перенеслась на Урал. На среднем Урале есть три завода-музея: в Полевском, еще описанном в прозе Д. Мамина-Сибиряка, в Соликамске и в Северске. До сих пор действующий крупнейший завод в Северске, где находится знаменитая Северская домна Демидовых, связан с моей биографией. Четыре года я была ответственным редактором в бюро переводов в Центре Международной Торговли, что обогатило меня и познакомило с экономическими реалиями. Уйдя с работы, я написала лингвистические воспоминания.

К нам приходили заказы самого широкого спектра, но при виде ТЗ или любого другого технического материала я всегда радовалась, словно для меня именно такие заказы были залогом продолжения жизни. ТЗ Северского завода должно было переводиться на английский язык. Десятки терминов, выверенных по словарю, звучали для меня тогда впервые. Этим летом, как в литературном приеме узнавания, я увидела настоящие прокатные станы сразу нескольких эпох. Воображаемый ритм завода охватил нас как ужас. Теперь я понимаю, почему и художников, и музыкантов, и поэтов прошлого века так тянул к себе пром. В нем заключена Вселенная, но эта идея родилась гораздо раньше. В частности, когда перед каждым этапом розжига и плавки в основание горна уральцы помещали икону. Северская домна была задумана как храм, маленькая вселенная, святилище, своими гранями перекликающаяся с церковью митрополита Петра в Москве.

Одним из выразителей идей технизации мира стал уроженец Урала скульптор Эрнст Неизвестный. Весть о его смерти застала нас на пути в Челябинскую область. Фамилия у него уральская. Такие и созвучные прозвища получали беглые старообрядцы разных сословий. В молодости он собирал металлический заводской сор, или шлак, открывая новое для себя и других направление в творчестве. Сейчас ему пытаются подражать. Например, в Екатеринбурге, во дворе Музея современного искусства, стоят такие вот странненькие скульптуры:

Лучше было бы, если бы скульптуры самого Э. Неизвестного, созданные для родного города, были открыты здесь!

Когда Эрнст уехал из СССР, я была маленькой. Когда он стал «воскресшим богом», у меня возникли свои интересы. В начале года мы с подругой видели огромную выставку его работ в Манеже. Это было величественно и страшно. Пессимизм и представительность эпохи выразил он. Позже, на Школе наследия, о горнозаводской цивилизации нам рассказывал Александр Иванов. Многие чудища скульптора выплыли в его рассказе. Не только скифская быль открывалась в этом для меня:

…На стук в железные ворота

Привратник, царственно-ленив,
Встал, и звериная зевота
Напомнила твой образ, скиф,

Когда с дряхлеющей любовью,
Мешая в песнях Рим и снег,
Овидий пел арбу воловью
В походах варварских телег…

Скульптура Э. Неизвестного вызывает чувство тревоги. Я не могу перечислить все пункты своего беспокойства за этот регион. Есть вещи глобальные, такие, как экология, судьба Уральских гор, охрана заповедников. Например, активный вывоз гранита может привести к непоправимым последствиям, так же, как постоянное строительство гостиниц в Черногории и вмешательство в береговой горный пояс всех приморских стран. Есть вопросы о чувстве истории. Например, кем осознают себя жители городов Среднего Урала. В этих городах потрясающие музеи, потенциалы, коллекции. Художественный музей Нижнего Тагила потряс меня. Я видела там экспонаты 60-70- гг., о которых я даже не подозревала. В то же время там много дореволюционного искусства, авангарда. Но осознают ли местные жители свое богатство или же постиндустриальный мир провоцирует только на современную цивилизацию, а значит на отказ от  корней?

 
комментировать -Вам нужно будет ввести свой логин или воспользоваться OpenID
среда, 15-го марта 2017 | 09:26
 автор: Шамова
Спасибо Анастасии за уникальный рассказ о путешествии на Урал. Такой отклик о поездке - глубокий, "сочный" читаю в первый раз. Очень захотелось поехать в эти места ,увидеть все своими глазами, послушать местную речь. К моему сожалению, пока не удается выбраться в поездки.Пока будет существовать проект, всегда будет надежда увидеть красоту нашей страны. Спасибо всем - организаторам поездок и талантливым путешественникам-писателям!!!!!!
 
Добавить комментарий
Вы должны быть зарегистрированы , чтобы добавить комментарий.
Или использовать OpenID: